Перстень был древним, быть может, эпохи эллинизма, или изготовленный чуть позднее по старинным образцам. Золотой, с изящным орнаментом и крупным изумрудом, круглым, с огранкой по краю. Вот это тоже было удивительным – ведь в те времена, когда предположительно был изготовлен перстень, обрабатывать драгоценные камни огранкой еще далеко не все ювелиры умели – большинство их шлифовали, а не гранили. А тут? Скрипя зубами, договорились считать камень позднейшей вставкой, взамен, скажем, утерянного или, что тоже вероятно, украденного. Хотя, конечно, какая тут вставка? Стоило взять перстень в руки или хотя бы просто взглянуть на него здесь, под стеклом, на витрине, и сразу становилось ясно – камень и оправа неотделимы. Они словно бы продолжали друг друга – рисунки, начинавшиеся в золоте, заканчивались гранями изумруда, да само золото было под стать ему – чуть зеленоватым, мерцающе-холодным, манящим, словно бы срывающим какую-то страшную тайну. Тайна была. Вот хотя бы дарственные. На один и тот же перстень, хотя принято было считать, что на похожие, или – на один и тот же, но – на сначала пропавший, а затем найденный. Сам Раничев, как историк, взялся исследовать эту задачу всесторонне. Поднял все документы, порылся в архиве, даже списался с оставшимися в живых родственниками графини, проживающими где-то на севере Нормандии, – и со всей определенностью выяснил: это одно и то же кольцо. Рассудил логически, по порядку. В декабре четырнадцатого года перстень появился в коллекции Общества любителей древностей, в марте семнадцатого председатель общества князь Анатолий Кулагин – «красный князь, как он себя называл» – составил подробнейшую опись всех экспонатов, в том числе – и перстня, занесенного в опись под номером двадцать один.